Одно из радостных событий в жизни общи­ны. Как же: прибывает новый человек — будущий работник, воин, охотник. А если девочка, то она хоть и уйдет в другой род, но за нее будет получен выкуп. Поэтому вся община заботится о том, чтобы уберечь ребенка от злого духа. Мать на долгое время укрывают вместе с ребенком в отдельной хижине, заботятся, чтобы она не ела пищу, на которую распространяется табу. Но поскольку злые духи хитры и могут повредить ребенку через отца, община следит, чтобы и отец соблюдал осторожность, не всякую работу делал, не всякую пищу ел, не выходил один в лес на охоту.

Может, такое заботливое отношение к детям объясняется тем, что очень велика их смертность. Антисанитария, недоедание, тяжкая работа матерей — все это приводит к ранним болезням, приписыва­емым злым силам. Потому вера в могущество таинственных сил составляет основу религиозных верований папуасов.

Папуасы дани, в частности, верят, что душа человека — могат продолжает жить и после его смерти, превращаясь в духа. От того, каким был человек, будет зависеть, какой будет дух — добрый или злой. Но считается, что если вести себя хорошо, не сердить духов, то они всегда будут помощниками, а не врагами.

Очень плохо, когда люди забывают сделать что-нибудь хорошее для духов. Тогда жди беды. Духи очень любят, чтобы о них помнили. Вот почему в папуасских мужских домах есть особый уголок, где хранятся кости и черепа умерших родственников. Обычно через год после похорон могилу раскапывают и вынимают из нее череп умершего, чтобы поместить в мужском доме.

Подробнее…

Нам было трудно уяснить смысл странного приветствия. Сколько мы ни выясняли, когда и почему оно возникло, ничего из этого не вышло. Вся хорошо налаженная цепочка оказалась бессильной. И вот тогда мне подумалось: а не получаю ли я каждый раз ответ на вопрос, которого не задавал? Что-то вроде испорченного телефона. Матади, выслушав мои сомнения, решительно запротестовал. «Все верно, нигде мы ничего не напутали».

Потом, подумав немного, взвесив все за и против, он, как все индонезийцы, с легкостью признался:

—  Ну разве самую малость где-нибудь, а ты об этом не пиши. Если бы я знал, о чем не следует писать!

Наше путешествие большой компанией имеет еще одно преиму­щество: мы беседуем с нашими сопровождающими на все темы, а они, уже привыкнув к нам, отвечают на любой вопрос. Таким путем мы узнаем подробности жизни, о чем было или неудобно спраши­вать, или это даже не пришло в голову.

Папуасы, несмотря на бедность и однообразие жизни, а может, как раз поэтому любят отмечать любое событие—рождение ребен­ка, смерть родителей или родственников, посвящение мальчиков в мужчины — примерно в двенадцать лет их отделяют от матерей и помещают уже в мужской дом — сбором всей общины, а иногда и нескольких. Особенно много собирают людей на свадебную церемо­нию. Самое важное в празднестве — обмен подарками между род­ственниками. Не так много радостей и хороших вещей окружает папуаса с рождения до смерти. И женится он не каждый год, а готовится к этому долго. Жених помимо нескольких свиней в качестве выкупа за невесту одаривает подарками всех ее родственни­ков.

Подробнее…

Снова все вползают в лисиму, где за ночь испеклись батат и таро. Их выкапывают из золы и едят холодными, без соли или какой-либо приправы. Я видел за все мое путешествие только однажды, как ели таро с солью.

Завтрак не занимает много времени. И вот уже женщины, надев свои плетеные сумки — су на бритые или стриженые головы, потянулись в лес, в долину, на обработанные поля собирать пищу для ужина. И там до вечера они будут собирать коренья, съедобные

листья, ракушки, моллюсков, червей, яйца в птичьих гнездах________ все,

что может пойти в пищу. Мужчины после их ухода закончат прихорашиваться — кто вденет в просверленную носовую перегород­ку кабаньи клыки, кто просто какую-нибудь кость или оструганную палочку или распиленную раковину. Правда, насколько удалось заметить, сверлить носовую перегородку стали меньше, потому что молодежь уже редко носит украшение в носу. В широкие отверстия ушных мочек вдеваются тростниковые или плетеные кольца, а иногда просто оструганная палка.

Подробнее…

Лежать уже не было сил и от холода, и от жестких горбылей, из которых сделаны нары. Снаружи пробивался не очень яркий свет, хотя в нашем жилище было еще очень темно. Матади и солдаты спали. Я решил выйти на улицу один, чтобы спокойно, без спешки, сделать в блокноте записи ночного разговора с Камеланой. Осторожно опускаюсь по пристав­ной лестнице вниз, а потом выползаю во двор. А там оказывается уже светило солнце, хотя и было довольно свежо. Во дворе горело несколько костров, у которых мужчины и женщины грелись, протягивая руки к самому огню. Другие, обхватив руками плечи, расхаживали между кострами. Но один парень разгуливал с персо­нальным отопительным «прибором». В руках у него была большая горящая головешка, которой он водил то вблизи груди, то под мышками, то вдоль спины, то по ногам.

Эти люди почти не знают одежды. В некоторых местах они носят жесткий пояс на бедрах, привязывая к нему передник, сплетенный из волокнистых растений. Часто сзади привешиваются для украше­ния ветви деревьев, которые, как мы выяснили, меняются через каждые два дня. В других селениях женщины носят плетеный пояс, а спереди—раковину или скорлупу кокосового ореха.

Женская юбка плетется из банановых или кокосовых листьев, окрашенных в темно-коричневый или черный цвет. Иногда юбку составляют два небольших куска плетеной циновки, прикрепленных к поясу спереди и сзади.

Подробнее…

— Солнце мы спросили, как ей делали эту варварскую операцию и больно ли было ей.

Жгутиком, сплетенным из травы, ей перевязали палец чуть выше сустава и, подождав, когда он одеревенеет, клали руку на пенек, и каменным топором отхватывали фалангу. На левой руке у нее не хватает четырех суставов, а в семье—отца, двух братьев и дяди. Последний палец ей обрубили совсем недавно, и он еще не зажил полностью. Девушка еще не привыкла, что и этот палец стал короче, ошибается в движении рукой. Но скоро она привыкнет, перестанет обращать внимание, как вообще никто не обращает здесь особого внимания на такие мелочи.

Не очень обильный и разнообразный наш ужин подошел к концу. Скоро стемнеет, и надо ложиться спать. Камелана поднимается со своего места первым, и мы по очереди выползаем из «столовой». Там еще остаются женщины, которые уберут помещение, подождут, пока прогорят дрова, и заложат в горячую золу новую порцию батата или ямса. Они испекутся за ночь, и утром не надо будет долго ждать завтрака. Там же остаются собаки. Собак не очень много, штук восемь — десять. Они мелкорослы, худы и добродушны. На нас, чужих, ни одна из них даже не гавкнула ни разу. Это стало понятно позже, когда мы узнали, что собак разводят не для охраны имущества,— у них его нет, а для пищи. Когда нет большого повода устраивать мясное угощение, то свиней не режут. Свиньи — это как бы золотой запас клана: чем их больше, тем богаче считается клан, тем лучших девушек он может выбрать для своих парней в жены, тем щедрее и обильней могут быть праздники рождения нового члена клана, удачнее меновая торговля, праздник восхваления духов, смерть кого-нибудь из родственников. Все — рождение и смерть— празднуется одинаково весело. Но на одни праздники режут свиней, на другие — собак.

Подробнее…

Мнется, не говорит, но в конце концов называет — Хету. Хоро­шее имя—Огонь. А через некоторое время, если спросишь этого же человека про имя, он, помявшись немного, скажет—Тали. Веревка. Значит, он или первый или второй, а может, и оба раза назвал чужое, а может, просто выдуманное имя, пусть злой дух, если рассердится, повредит другому человеку — Огню или Веревке. Тогда как его имя на самом деле более красивое по папуасским понятиям, например Варимо, что означает Поросенок.

У папуасов нет письменной истории, поскольку нет письменности и даже понятия о том, что это такое. Поэтому спрашивать год рождения человека—все равно что искать следы на текущей воде. Но у этих людей есть память на явления природы, которыми они живут, которые оказывают большое или малое — неважно — влияние на их однообразное существование.

Когда старая Виатиги сказала, что она родилась в год большого огня и грома в горах, это было неизвестно только мне, Матади да молодым солдатам, оказавшимся в этом далеком затерянном мире. И хотя наши собеседники не могли сказать, в каком году это было и что это было — много огня и грома — обвал, извержение вулкана, землетрясение, оползень, тем не менее они знали, как много лет этой высохшей женщине по имени Виатиги.

Подробнее…

Открываю пачку сигарет и одариваю стоящих рядом со мной парней. Но к сигаретам тянутся и женщины и девушки, взрослые и подростки. Подходит мальчик, еще ребенок, минут пять назад, я видел, он сосал материнскую грудь. Правда, матери кормят детей очень долго. Видимо, это объясняется трудной жизнью, не будь материнского молока, детская смертность была бы еще большей. Ребенок тянет ручонку за сигаретой.

—  Дайте ему,— просит отец, видя мое сомнение,— ему уже три года.

Я даю ему сигарету, и он, как взрослый, прикуривает ее от отцовской.

Вроде бы уже ко многому привык, но удивительные вещи происходят на каждом шагу.

—  Камелана,— возвращаюсь я к прерванному разговору,— а нельзя ли все-таки подсчитать твоих людей.

Подробнее…

уже бывал в этих местах, у него, говорит, тут много знакомых, поэтому бояться нечего.

Прямо от воды начинается и круто берет вверх узкая тропинка.

—  Куда ведет это тропа?—спрашиваю Матади.

—  Наверное, в Акне, а может, в Арно. Потом узнаем, когда придем.

Деревня, оказалось, называется Суке. Собственно даже не деревня, а клан. И название ее по имени старейшины клана. Высокий забор окружает хижины как крепость. Входные ворота на ночь закрываются. Вокруг деревни обработанные участки земли. Угадываю посадки ямса, батата, таро. Все это крахмалистые корнеплоды, широко распространенные на Ириане.

Подробнее…

Весь обслуживающий персонал собрался у моего столика. Мои хозяева, видя, что я с трудом ем страшно перченую пищу, обжигающую внутренности, решили угостить меня на дорогу евро­пейской кухней. Повар Рохади вызывает восхищение всех своим умением приготовить то, что едят европейцы. Он подает на стол блюдо за блюдом, внимательно следя, что мне больше нравится. А мне смешно, но нельзя же обижать человека. Он изжарил омлет, добавив в него рыбных консервов; подал чайник жидкого кофе и большой кувшин разведенного сгущенного молока; к вареному вкрутую яйцу он положил две столовых ложки соли и такую же горку молотого перца — ешь, что хочешь; потом он принес полное блюдце джема, а затем, будто вспомнив, убежал за перегородку и вернулся с полным блюдцем горчицы. Я выпил молоко, съел яйцо, запил кофе и поблагодарил за хороший завтрак.

— А это, туан Правда,— показал он на горчицу. *— Это потом, Рохади,— сказал я,—как-нибудь потом. А откуда ты научился так готовить?

Рохади весь расцвел. Оказывается, он еще с вечера сбегал в церковную миссию и вызнал у тамошнего повара, что едят святые отцы и вообще европейцы, в том числе господин Правда.

Подробнее…

действительно ли это происходит сейчас. Может, раньше, но теперь в век спутников…

—  Голландские, а сейчас индонезийские власти,—говорит наш собеседник,— старались прекратить такую форму решения споров, пытались наказывать виновных и зачинщиков войны. Но пока они продолжаются. За последние три года помимо погибших в бою воинов в жертву были принесены два миссионера—Стэнли Дейл и Филипп Мастере, несколько солдат и два школьных учителя. Да что говорить о сравнительно далеком времени — год или два назад. За неделю до вашего прибытия в сражении около Пигимы, в несколь­ких километрах отсюда, было убито десять человек. Вот что такое клановые войны. Они, к сожалению, не только исторические понятия или пережитки.

Сейчас клан Курулу самый сильный и своими военными успехами он практически завоевал господствующее положение в долине Валима. Его старейшины вошли в контакт с властями и миссионера­ми, дают слово, что не будут убивать белых и индонезийцев.

Подробнее…