С тонким язычком означает черного кака­ду— уфир на языке асматов; крылья рисуются или вырезаются только на боевых щитах — символ летающей лисицы.

Я видел десятки щитов, тотемных столбов и досок, изрисованных подобными символами, но они были для меня тайной за семью печатями. В то же время для любого асмата — это выразительная, почти говорящая, книга, где все понятно и ясно.

По случаю праздников, а раньше перед походом за головами каждый охотник превращался в одну из птиц, питающуюся плодами. Он втыкал в волосы белые перья (у птицы-носорога белые перья в хвосте), обводил глаза красной краской—это черный попугай, когда сердится или боится, вдруг показывает красные брови, невидимые обычно. Вокруг головы повязывали ленту, сделанную из шкуры кускуса. Это хотя не летающее, но питающееся плодами животное тоже является символом охотника за головой. Кускус — милое сумчатое существо серого цвета на рисунках и резьбе изображается в форме спирали.

Подробнее…

Они создают ту неопределенную, не­зафиксированную береговую линию, будто размытую или растворен­ную в тех же болотах. Вот в этом труднодоступном мире, страшно далеко от нашего времени, и живут ас маты. Это охотники за головами, каннибалы вплоть до середины пятидесятых годов.

Асматы, вероятно, одно из немногих, а может, и вообще единственное племя на земле, которое живет в краю, где нет ни кусочка камня. Для них дерево стало универсальным строительным материалом — из него делают дома, лодки, вырубают и вырезают ритуальные скульптуры. Короче: с рождения до смерти асмат связан с деревом. Камень используется асматами только на изготовление топоров и ножей, он очень трудно достается. Надо совершить путешествие на лодках и пешком через болота и джунгли, чтобы выменять и добыть камень в горных районах. Между прочим, как сообщает доктор Гербрандс из Лейденского университета, прожив­ший больше года в деревне Аманамкай среди асматов, камень служит у них мерилом стоимости и самой надежной ценностью при торговле.

Подробнее…

—  Смотри,— сказал Акима,— у него такие же перья, как у меня,— он еще вроде бы не верил, что это он сам. Акима медленно поднял руку и быстро выдернул перо из прически. Надо было видеть выражение его лица, когда тот, потусторонний, тоже выдернул перо из кучерявой шапки волос.

—  Что это? — спросил он Матади.

А у того не было слов, чтобы объяснить. Это была, вероятно, более трудная задача, чем третьекласснику объяснять теорию относительности Эйнштейна. Теперь на Матади было нельзя смот­реть без улыбки, настолько он растерялся: как объяснить человеку, в языке которого нет не только понятия об отражении, но даже и самого слова «зеркало». Но Матади скоро пришел в себя и пустился изобретать.

—  Мы научились делать такие вещи, какие помогают людям видеть самих себя. Запомните — эта вещь называется кача мука. Повторите: кача мука.

—  Кача мука,— неуверенно произнес Акима индонезийское слово «зеркало».

Подробнее…

Как обычно, мы скорее вползали, чем входили в него. Маленькая собачонка лениво гавкнула и отошла в угол. В полумра­ке, после яркого солнца, было трудно что-либо увидеть, но потом глаза привыкли, и я прямо перед собой увидел что-то бесформенное и волосатое. Но когда мы попытались приблизиться, старейшина остановил нас красноречивым жестом. Матади вытащил ленты, пачку сигарет в яркой обертке и две давно отслужившие батарейки, блестевшие фольгой. Старейшина положил все подарки на тот же помост, а потом бесцеремонно взял мумию — это была она — и понес, как ребенка, на улицу. Было что-то жуткое и неприятное в этой церемонии, но отступать уже было некуда. Мы вышли вслед за хозяином дома, а он, присев на корточки, посадил мумию между ног. Теперь смотреть было еще неприятнее: очень уж жалкий вид был у бывшего героя. Он был засушен и забальзамирован в сидячем положении. Вместо глаз — темные провалы, череп разрисован квад­ратиками, на теле — что-то вроде кацавейки, сплетенной из пальмо­вых волокон. Вот почему в полумраке он показался нам волосатым. Высохшие руки с длинными пальцами были, можно сказать, самыми естественными во всем облике бывшего вождя, нагонявшего страх на соплеменников и соседей.

—  Сколь же было ему лет, когда он умер? — спрашиваем мы.

Собираются складки на лбу, обмазанном черной краской, шеве­лятся перья, воткнутые в густую шевелюру. Идет сложная работа мозга. А потом ответ:

Подробнее…

Бакалавром искусств, на которого жаловалась миссис Сэрджент, я сказал, что слышал о мумиях. Действительно ли есть такие?

—  В этих местах давным-давно, точно сказать никто не сможет, жил, говорят, великий вождь и герой. Его звали Акима. Из рода в род передают, что умер он после того времени, когда на землю в течение многих дней падал пепел с неба. И солнце было плохо видно из-за этого. А потом после пепла были сильные дожди. Я думаю, что это было в 1883 году, после извержения вулкана Кракатау. Значит, считай, скоро будет сто лет. Так? И вот с тех пор мумия вождя сохраняется племенем.

—  Не может быть! — усомнился я.— В таком климате, без специальных знаний медицины?

—  Матади! — крикнул подполковник.— А не сходить ли вам в Акиму. Видите, селение носит имя своего давно умершего вождя.

Матади, сухощавый и всегда улыбающийся яванец, готов был идти хоть сейчас.

—  Ну сейчас, на ночь глядя, не стоит, а вот утречком, пожалуй, можно,— посоветовал Сакри.

И вот наступило утро, как говорила несравненная Шехерезада, и видения кончились. Пришел Матади с суковатой палкой в руках, а карманы его синего френча топырились от скатанных шариков вареного риса.

Подробнее…

—  Хотя это была свадебная церемония,— заявила Вин Сэрджент,— я преследовала одну цель — помирить враждующие пле­мена, раз власти ничего не могут сделать для этого. И я добилась своего.

«Своего» она действительно добилась. Сенсация заняла все индонезийские газеты. «Из надежного источника,— писала одна газета,— стало известно, что Вин Сэрджент после возвращения в Америку намеревается написать книгу «Сексуальная жизнь дика­рей». Она считает себя антропологом». Миссис Сэрджент отрицала только то, что она антрополог.

—  Никакой я не антрополог,-^ говорила она журналистам.— Я — женщина. А что оставалось делать женщине моего возраста. Я бы сделала и больше, если бы мне дали возможность, но разве в этой стране могут понять мои стремления.

«Медовый месяц» экстравагантной американки продолжался все­го  пять дней.  Миссис Сэрджент, когда она вместе с «мужем» появилась в Вамене, власти задержали, посчитали брак недействи­тельным и выслали из страны.

Обахарок не был особенно расстроен этим. Он только никак не мог понять, почему власти не хотят возместить ему двадцать пять свиней, которые были убиты в честь свадебной церемонии в джунглях.

Подробнее…

Рокфеллера миновала миссис Сэрджент. Медлительные местные власти — спешить здесь некуда — вспомнили о ней только через четыре месяца. К тому времени предприимчивая американка, оста­вившая на родине единственного шестнадцатилетнего сына, уже совершила, как она сказала потом, свой главный «подвиг»: она стала седьмой женой вождя одного из самых воинственных племен клана курулу — Обахарока, ведущего непрекращающиеся войны с соседя­ми.

Мне приходилось встречаться с Обахароком, и я знаю дорогу в его клан. Это не дорога, а едва заметная тропинка среди почти непроходимых болот. Чтобы добраться туда, надо быть готовым к любым трудностям: под ногами все время прогибается почва, болотные испарения делают твое дыхание таким же, как у загнанной лошади, а мириады москитов не дают ни одной минуты покоя. Но Вин Сэрджент вместе со своей, как она сказала, индонезийской подругой преодолела все.

Когда они пришли в селение Хияси, состоящее примерно из тридцати клановых строений, их настороженно встретили вооружен­ные воины. Женщины требовали Обахарока. Его имя тогда было хорошо известно в Индонезии, потому что клан Обахарока просла­вился кровавыми нападениями. Власти искали пути, как установить мир между тремя воюющими племенами, среди которых Обахарок был самым сильным и хорошо вооруженным. Воины, не знающие страха в бою со своими противниками, растерялись перед требовани­ем напористой белой женщины, к тому же на добрых две головы выше любого из них. И они позвали своего вождя.

Подробнее…

Медлительные местные власти — спешить здесь некуда — вспомнили о ней только через четыре месяца. К тому времени предприимчивая американка, оста­вившая на родине единственного шестнадцатилетнего сына, уже совершила, как она сказала потом, свой главный «подвиг»: она стала седьмой женой вождя одного из самых воинственных племен клана курулу — Обахарока, ведущего непрекращающиеся войны с соседя­ми.

Мне приходилось встречаться с Обахароком, и я знаю дорогу в его клан. Это не дорога, а едва заметная тропинка среди почти непроходимых болот. Чтобы добраться туда, надо быть готовым к любым трудностям: под ногами все время прогибается почва, болотные испарения делают твое дыхание таким же, как у загнанной лошади, а мириады москитов не дают ни одной минуты покоя. Но Вин Сэрджент вместе со своей, как она сказала, индонезийской подругой преодолела все.

Когда они пришли в селение Хияси, состоящее примерно из тридцати клановых строений, их настороженно встретили вооружен­ные воины. Женщины требовали Обахарока. Его имя тогда было хорошо известно в Индонезии, потому что клан Обахарока просла­вился кровавыми нападениями. Власти искали пути, как установить мир между тремя воюющими племенами, среди которых Обахарок был самым сильным и хорошо вооруженным. Воины, не знающие страха в бою со своими противниками, растерялись перед требовани­ем напористой белой женщины, к тому же на добрых две головы выше любого из них. И они позвали своего вождя.

Подробнее…

Еще бегут по небу низкие, наполненные водой, облака. Костры горят вовсю, около них греются, в огонь уже положены батат и таро — на завтрак. Молодые парни ходят с горящими поленьями. У кого нет полена, тот сидит, обхватив плечи руками. Может, от этого теплее.

На земле, у самого огня, я увидел небольшого, но будто отлитого из металла темно-коричневого жука. Он лежал на спине и почему-то никак не мог перевернуться. Не цвет, не размер жука удивили меня, а то, что он громко и сердито шипел, по-гусиному, когда я хотел его взять в руки. Пришлось облить его спиртом, завернуть в бумагу и упрятать в папиросную коробку.

Toe увидел, как я расправился с жуком, и сказал:

—  Жук тоже был человек, ты это знаешь?

Так мы начали с Матади записывать сказки и мифы, которые знал Toe. Может, знали и в других местах, но как-то мы не догадались направить разговор в эту сторону. А тут все произошло само собой.

Подробнее…

Мможет, в конце концов усталость сморили нас. Я натянул на голову свой кусок брезента и заснул. Проснулся от того, что продрог, или от того, что очень тревожно стучал по крыше, по листве деревьев дождь. В нашем жилище было темно, костры давно погасли, снизу тянуло прохладой.

Обычное в этих местах пасмурное утро. Пока не рассеется туман, кажется, так и будет весь день холодно. Но вот взойдет солнце, и через полчаса уже не только меняется погода, но и настроение.

Мы вышли с Матади на улицу, где уже бодрствовала большая часть населения общины. Пахло дымом, печеной картошкой.

К нам подходит Toe уже причесанный, с перьями в волосах и бордовой лентой вокруг головы. Лента из наших подарков. Угощаем его тонкими сигарами, почти такими же, какие скручивают сами папуасы из листьев табака, который они разводят, вероятно, с тех пор, как появились на свет сами.

Пока идет медленный разговор, присматриваюсь к парню с большим луком в руках. «Вот бы, думаю, приобрести мне такой». Он сделан из расщепленного бамбука, упругий, как железная рессора.

Подробнее…